Египет нашего времени - очерки

Назад в Экскурсионный отдых в Египте
1
Никогда не засыпающий Каир
2
Древние Фивы в Луксоре
3
Неразгаданные тайны Александра Македонского и царицы Клеопатры
4
Египет Александра Македонского
5
Клеопатра - последняя царица Египта
6
Египетские страницы российской истории
7
Война 1973 года - последняя?
8
Кэмп-Дэвид: — модель новой политики
9
Русские ушли - американцы вернулись
10
Коллективный поиск решений во второй половине 80-х годов
11
"Мадридский экспресс" среди пирамид оружия
12
Отношение внутри арабского братства
13
“Нефтяные доллары” летят в трубу войны
14
США и Россия призывают арабов к миру и продают им оружие
15
На финише XX века
16
Города-спутники в пустыне
17
Возрожденный Суэц
18
Синай - египетский
19
Асуанская быль
20
Исламский фактор
21
Каир от рассвета до рассвета
22
Каир - в старом городе
23
В Хан-эль-Халиле
24
Вдоль частокола минаретов
25
В новом городе Каир
26
У «Андрэ», напротив пирамид
27
Мусульманский пост рамадан
28
Эта ночная светская жизнь
29
Александрия моей памяти
30
Достопримечательности города Александрия
31
Трехлетняя война (июнь 1967 - август 1970 гг.)
32
Александрия - что мы любили в 60-х
33
«Алекс» 90-х годов
34
Одной рукой в ладоши не хлопнешь
35
Хроника взаимного российско-египетского «инфитаха»
36
О трудовом подвиге россиян в Египте
37
Из-под арабской желтой каски синели русские глаза
38
Тайна, которую скрывало арабское слово «хубара» (специалисты)
39
Русские «мусташарун» (советники) в арабской военной форме
40
Русские «аскариюн»(боевики), заставившие воевавших заговорить о мире
41
Эвакуация
42
На юг, вдоль Суэцкого залива
43
У губернатора Южного Синая
44
По христианским местам
45
В монастыре Святой Екатерины
46
К заповеднику на мысе Мухаммед
47
На север, к земле обетованной
48
Вторая мировая война и Египет
49
Ливийский Тобрук - предвестник египетского Эль-Аламейна
50
Факел загорелся у эль-Аламейна
51
«Второй фронт»
52
Когда отгремели бои
53
Суэцкая кампания (1956-1957 гг.), о которой никто не забыл
54
Почему война была короткой?
55
Насер - Хрущев: дружба-дуэль
56
Семнадцать пирамид Хеопса поперек Нила в Асуане
57
Покорение непокорных просторов
58
Свет нового Асуана
59
Ответ оппонентам
60
О монументе дружбы
61
Дважды рожденный Абу-Симбел
62
Тайна, которую хранила пустыня
63
Как храм Хатор стал храмом Нефертари
64
Потревоженные боги
65
По путям русских паломников
66
У пирамид
67
Земля фараонов
Главная Очерки - Египет нашего времени

Александрия - что мы любили в 60-х

В моей памяти, если откровенно, Александрия осталась не в образе Помпеевой колонны или валяющихся где-то на дне моря обломков дворца Клеопатры и фаросского маяка, а как город отдыха и развлечений, каким этот средиземноморский город был в 60-х годах, проведенных мною в Египте. Летом это был рай для туристов, где в официантах ходили бывшие российские «белые полковники», бежавшие из России еще с бароном Врангелем.

Были, конечно, и другие места, такие как «Максим» в Маамуре или ресторан «Нассар» на набережной, но они стояли где-то «ниже» в «шкале предпочтений».

В рыбный ресторан в Абу-Кире, куда, между прочим, 30 км хода, мы отправлялись из Маамуры, где обычно купались и жарились на солнце. Там прежде всего заказывали морских ежей вместо закуски и жареного «султанчика» - красную рыбку, сладенькую и нежную, как наши подруги тех дней. Почему ехали туда? Потому что там, «у Сергея Ивановича», русского эмигранта, поджарого и седого, как его перчатки, можно было «отвести душу». Он резал пополам морских ежей, поливал лимонным соком какое-то красное месиво, вроде икры, внутри скорлупы и неизменно приговаривал: «Откушайте это, господа, барышни однажды вас оценят как мужчин». Наши барышни при этом хихихали, а мы заказывали еще дюжину ежей и еще дюжину, чтобы барышни хвалили чаще, чем однажды.

Бывший белогвардеец гладил свои усы, улыбался, садился рядом и... смотрел, смотрел, смотрел на нас - молодых, загорелых, веселившихся его соотечественников, что происходило напротив морской глади, где английский адмирал Нельсон топил флот Наполеона в конце XVIII века, а русская охранка гонялась за моряками восставшего крейсера «Потемкин» в начале XX-го.

Сергей Иванович не позволял себе хлопать нас по плечу, но частенько твердил скорее самому себе: «Да-с, не те времена, не те». Он не вернулся в Россию, боясь, что ему не простят зарубленных когда-то конноармейцев, не женился и жил где-то в пансионе с ооновским паспортом, в котором в графе «национальность» был проставлен прочерк (ООН очень боялась, чтобы его не спутали с настоящими русскими), а это не давало ему надежд в Египте на получение пенсии, но зато давало возможность работать. Он глядел на нас и приговаривал: «Бог ты мой! Хорошо, что большевики сохранили русскую нацию. Мы так боялись, что все пойдет прахом... Так боялись»... И нередко на его глазах блестели слезы...

Когда он видел, что мы уже сыты ежами, но еще не приступили к крепким напиткам, он предлагал выбрать рыбу, плававшую тут же в аквариуме. Какой там рыбы только не было! Сероватые акулята, черные лобастики, другие большие и малые обитатели моря. Мы отдавали предпочтение красноватой небольшой рыбке, которую арабы называли «султан». Ее Сергей Иванович неизменно предлагал откушать. «Она - красноватого цвета, - острил отставной полковник, - но от нее кровью не отдает».

«Султанчиков» вылавливали, взвешивали и тут же бросали на заранее приготовленные сковородки, если мы желали рыбу зажарить, или варили, если нам хотелось ухи. К этому времени на столе появлялись зелень, всевозможные приправы, пиво или что-то покрепче и на какое-то время здесь, на фоне набегавших на берег лазоревых волн, забывалось все...

К моему пребыванию в Египте (1965-1971 гг.) старая русская эмигрантская колония заметно одряхлела и поубавилась, но многие пожилые «живчики» еще шустрили, боролись со своими годами и потакали своим прежним слабостям. Я застал еще так называемый «Русский дом», где за вход надо было заплатить один египетский фунт (в то время столько стоила пара хороших туфель), но за тот же фунт можно было отобедать с борщом и водочкой в русском ресторане Дома или почитать в библиотеке книги эмигрантских авторов, среди которых, между прочим, самым популярным был пухлый в 4 тома роман белого генерала П. Н.Краснова «От двуглавого орла до красного знамени», охватывавший (конечно, в художественной форме) российские события 1914-1919 гг. Роман был написан в подражание «Войне и миру» Л. Толстого, и читался интересно.

Днем мы с «ненашими русскими» почти не общались, зато вечером не без удовольствия ходили туда же, куда и они, то есть в наш любимый найт-клаб «Монсиньор». Там играла музыкальная группа из россиян и их потомков, которую возглавлял некто Николя Оболенский, «скрипач-мастер, скрипач- душка», как о нем говорили завсегдатаи. Выступления русской группы шли вперемежку с концертом

арабского ансамбля с неизменным «танцем живота» и плясками (и не только плясками) с

танцовщицами.. Все это было дешево, «сердито», вольно. И старые россияне, и «россияне

большевистские» нередко собирались там и отводили душу по-русски, но без скандалов и без полиции...

Слава об этом «русском» ночном клубе была устоявшейся, и как-то мой коллега Лансон, арабский сотрудник нашего бюро, будучи со мной в Александрии, попросил: «Анатолий, я с вами давно работаю. Вас знаю. Покажи, пожалуйста, своих соотечественников, которых вы называете «белыми».

И мы поехали с Лансоном в «Монсиньор». Это - среднего размера зал. В три ряда столики, как на линейке. В центре - эстрада для оркестра. Напротив нее площадка для желающих танцевать. Оркестр начинал играть с 7 вечера, когда публика только собиралась. К 10.00 ужин съедался и посетители жаждали зрелищ. Начинали все египетские танцовщицы, молоденькие, изящные, подмигивавшие русским клиентам. В это время на них можно было только смотреть, но не приставать. Потом, через два-три часа, они к вам пристанут сами...

После представления все смешивались, зрители и артисты. В баре можно было посидеть с кордебалетками и с солистками, заказать оркестру свою песню или свой танец или еще что-нибудь.

«Что-нибудь еще» в «Монсиньоре» - это русская скрипка Николя Оболенского, которая рано или поздно (во всяком случае до 6 утра) непременно выжмет из вас последние египетские фунты, а то и отправит куда-нибудь «в номера» с какой-нибудь приглянувшейся девицей.

В тот вечер Николя вдохновенно сыграл аргентинское танго из кинофильма «Моя бедная, любимая мать». Кто-то аплодировал, кто-то рыдал, все бросали скрипачу деньги (хотя брал он всего по фунту) и просили снова сыграть, пока в зале, наполненном в основном нашими «бывшими русскими» (и, конечно, другими посетителями, европейцами и арабами), кто-то не восклицал: «О, моя бедная, любимая мать Россия!».

Со столика, что был рядом с нашим, довольно крепко подпившая группа, завопила: «Давай нашу, гусарскую!» Какой-то усатый дядя при этом встал, качающейся походкой подошел к скрипачу, дал ему пачку фунтовых бумажек, и, приложив руку к сердцу, сказал: «Николя, ну, в последний раз прошу проаккомпанировать нашу гусарскую»...

Николя глянул куда-то в сторону, видимо, в сторону хозяина. Откуда-то получил добро. И началось...

Увертюра скрипача была красочной и мелодичной. Словно он не торопился переходить к теме. Но вот раздался стартовый звук и сидевшие за столиком две молодившиеся девицы вдруг стали хрипло выбрасывать из себя слова двусмысленной и давно забытой песни русских гусаров:

Как, бывало я,

Как давала я

Другу милому...

Тут следовала маленькая пауза, в течение которой скрипка, неестественно взвыв и снова заплакав, заполняла вакуум, а два приятеля дамочек вдруг забасили вдогонку куплету:

...Клятву верную

Зал взрывался аплодисментами, гиканьем.

Удивленный Лансон меня спросил: «Почему они гикают, ведь по тексту девушка дает другу клятву верную. - это серьезно». Отвечаю: «Конечно, Лансон, это серьезно, но в тексте есть

двусмысленность, понятная разве только русским». Опять спрашивает: «Какая двусмысленность?» Отвечаю ему более популярно: «Давать можно не только клятву, а можно отдавать другу себя - синонимия русской лексики, дорогой Лансон. Слушай дальше, может поймешь».

А тем временем кавалеры, особенно усатый, что носил скрипачу деньги, продолжили соло:

А теперь не то,

Не стоит уже

В голубых штанах...

И снова пауза, и снова плач скрипки, и снова возбуждение в зале. И уже девицы заканчивают куплетик:

...У дверей лакей.

И опять «возникает» Лансон: «Так что все-таки не стоит?» Ну что ему ответить? Говорю: «Не стоит в голубых штанах у дверей лакей». Лансон непонимающе моргает глазами. - «Ну, Лансон, - говорю, - ну, домысли сам насчет штанов?»

Лансон понял. Аж вытер пот со лба. Ему стало неудобно, но теперь он уже меньше задавал вопросов.

А поддатая компания между тем продолжала песню под улюлюканье присутствовавших и под всхлипы скрипки:

Как, бывало, он Как ломал он мне Под чужим окном... Куст сиреневый.

А теперь не то, Не стоит уже

В голубых штанах... У дверей лакей.

Взъерошенная публика подхватилась со столиков, подошла к певшей группе, и все затянули хором:

Как бывало, он Как засунет мне В косу черную... Ленту алую.

Куплет исполняли уже несколько женщин. А несколько мужчин, в общем-то не первой свежести, хором басили:

А теперь не то, Не стоит уже

В голубых штанах... У дверей лакей.

Грохот аплодисментов. Кто-то бежал целовать скрипача. Кто-то орал: «Гарсон, шампанского!» Усач вытирал слезы, приговаривая: «Эх, были времена!»

Дама, которая активничала в исполнении песни больше всех, вдруг махнув рукой, попросила всех сесть за столики. Сели безропотно. Она поднялась на эстраду в темном платье, с рассыпанными по плечам белокуро-седыми волосами, и прокуренным голосом начала читать стихи некогда модного русского поэта С. Я.Надсона:

Что же делать, если обманула

Та мечта, как всякая мечта.

Если жизнь безжалостно хлестнула Грубою веревкою кнута.

Что до нас ей, жизни торопливой. И судьба права, что нам лгала. Все-таки когда-нибудь счастливой Разве я с тобою не была?

Она всплакнула. Усач подхватился с места. Рванулся к ней. Расцеловал. Дал ей в руку бокал шампанского. «Была, дорогая, счастливой была». Он поцеловал ее, затем бросил в зал: «Бай-бай, господа. До свидания!» И по-французски: «О ревуар». Потом официанту: «Гарсон, закажи-ка,

дружище, извозчика! Живо!»

Араб-официант побежал на выход, где, он знал заранее, конные пролетки уже ожидали своих клиентов.

Зал аплодировал этой паре. Они ушли где-то около 4-х утра. Публика стала расходиться.

Направились к выходу и мы с Лансоном. На улице я его спросил: «Ну что, сравнил нас с прошлым?» Лансон серьезно посмотрел на меня: «Конечно, сравнил, хотя... - он сделал паузу. - Правильно говорят, что «умом Россию не понять», какими бы вы ни были - красными или белыми». «Это точно,

- ответил я», - и от дальнейших комментариев мы отказались. Только в 1996 г. я узнал, что мой добрый, застенчивый Лансон умер, до конца жизни оставаясь самым искренним нашим другом. Русские «старой волны» пользовались большим уважением у египтян своей открытой душой и, как сейчас принято говорить, своим уникальным менталитетом. Их ряды редели. Они старели, боролись за жизнь, смотрели друг за другом. Самых немощных содержала в пансионате графиня Белецкая, но и она в 80-х годах скончалась. Одной из последних.

Они уходили из жизни, эти наши соотечественники, пытаясь хоть что-то на прощанье подарить Родине. Дарили, приносили в генконсульство в Александрии книги, золотые и незолотые изделия, даже живность. Помню, однажды приехал в генконсульство и не обнаружил на месте ни одного сотрудника. «Где все?» - спросил дежурного коменданта. «Попугая слушают». - Ответил он. - «Что за попугай?» - «Сходите в подвал, увидите». Пошел на нулевой этаж.

Картина была неописуемой. В громадной клетке сидел здоровенный попугай и извергал такие площадные русские ругательства, что собрал вокруг себя всех и вся. Оказалось, накануне генконсульство посетил старый русский боцман, на плече у которого сидел попугай. «Я умираю, - сказал он генконсулу, - возьмите, пожалуйста, моего друга, он без меня пропадет». Попугай проорал: «Пропаду, точно». Генконсул развел руками.

Птицу взяли, сделали клетку, написали письмо в московский зоопарк. Попугай вел себя поначалу спокойно, все время ждал хозяина. Его, конечно, рассматривали, и кто-то как-то сказал: «Во,

полундра, оставил подарочек, что с ним делать будем?»

Услышав слово «полундра», попугай оживился, забегал по клетке. И началось...

Попугай материл всех и вся, словно он на палубе корабля, где команда производила генеральную уборку. Русский мат попугая был таким отборным, что вызвал нескрываемый восторг присутствовавших. А это только раззадоривало птицу - «попка» матерился еще изощреннее. Причем весь день напролет. Ну, что было с ним делать? Накрыли клетку одеялом. Вроде затих. «Не сдох бы»,

- кто-то сказал. Наутро жалеючи одеяло сняли. Попугай, отряхнувшись, молча и вроде смиренно глядел на собравшихся. И, конечно, кто-то не выдержал, крикнул: «Полундра!» И опять, как было вчера. А потом, как было позавчера... Через три месяца сплошного мата попугая отправили все-таки в Москву. Говорят, этот попугай матерился полгода в московском зоопарке, потом в некоторых провинциальных. Чем все закончилось, к сожалению, не знаю, но байки о том боцмане, что подарил России попугая, до сих пор передаются из поколения в поколение в нашей колонии в Египте.

Те, дряхлевшие в Египте наши соотечественники, оставляли нам не только попугаев и свою тоску по Родине. Оставляли кое-что и посерьезнее. Так, ко мне лично обратился однажды один безвестный «белый россиянин», как он себя назвал, и подарил рукопись своего труда о казаках, написанную мелким почерком в пяти толстенных тетрадях (всего 1760 страниц текста). Конечно, моему

изумлению не было предела. А он, пожав плечами, представился: «Петр Нилович Печенев, прибыл в Египет на английском госпитальном пароходе «Барон Бек» в январе 1920 г. Повесть под названием «Казачьи революционеры на заводах и фабриках (1895-1920 гг.) писалась на основе различных документов и личных наблюдений, на нее фактически ушла вся эмигрантская жизнь автора». Развел руками, и замолчал... Мы отправили его повесть в Москву, но о дальнейшей ее судьбе нигде не слышал.

Таких, как П. Н.Печенев, было немало в эмигрантской среде. Они молча покорились судьбе, молча несли свой крест, пытаясь хоть как-то обобщить то, что знали о России, в надежде, что на Родине их когда-нибудь вспомнят. Помяну добрым словом и последнего русского генконсула в Александрии Смирнова Алексея Александровича, охранявшего (вплоть до своей кончины в 1926 г.) не только интересы граждан России, оказавшихся, как и он, на чужбине, но и сохранившего для потомков здание генконсульства на улицы Розетты, 68.

И в 90-х годах наше генконсульство в Александрии, занимающее территорию около 5 гектар, - наша гордость. По его периметру возведена каменная ограда длиной в километр, толщиной в полметра и высотой более трех метров. Здание генконсульства - памятник архитектуры XIX века с уникальной коллекцией картин. На земельном участке, прилегающем к зданию, до сих пор «живут и здравствуют» около ста видов экзотических растений, которыми можно и гордиться, и любоваться.

Ушли те русские, которых мы называли «белыми», пришли другие - советские, помогавшие египтянам в 50-х-70-х годах сооружать промышленные и другие объекты и одновременно ходившие вместе с ними в боевые походы. И те, советские русские тоже ушли, «одни в никуда, а другие - в князья».

И вот на финише XX века докатилась из России до Александрии еще одна волна, волна «новых русских»..